Российская армия в Украине откровенно буксует, но разведки стран НАТО продолжают предупреждать: к концу десятилетия Москва снова сможет бросить вызов альянсу. Как совместить одно с другим? Майкл Кофман, старший научный сотрудник Фонда Карнеги и один из ведущих экспертов по российской армии, отвечает на этот вопрос в новом эссе для Foreign Affairs. В этом разговоре, организованном Фондом Карнеги, ему оппонирует Шашанк Джоши, будущий глава вашингтонского бюро The Economist и бывший редактор издания по вопросам обороны. Речь — о том, какую армию Россия отстроит после окончания боевых действий: как быстро она восстановит боеспособность, как будет выглядеть и почему традиционные преимущества НАТО могут не сработать так гладко, как многие на Западе привыкли думать.
Сколько времени реально есть у НАТО
Шашанк Джоши: Мы только что прошли саммит НАТО, где одной из главных тем было: сколько времени есть у альянса, чтобы подготовиться. От этого напрямую зависят военные расходы. НАТО договорилось о цели — довести базовые оборонные траты до 3,5% ВВП к 2035 году. Одни страны, включая Германию и почти весь Балтийско-Скандинавский регион, хотят выйти на этот уровень раньше срока. Другие планируют нарастить расходы позже, ближе к 2030-м. Разумно это или нет — целиком зависит от того, как будет развиваться российская угроза, и вот тут как раз начинаются настоящие споры.
Парадокс в следующем. На поле боя в Украине мы видим российскую армию, которая с трудом добивается сколько-нибудь заметного продвижения — не говоря уже о прорывах — и платит за это несоразмерную цену. При этом многие разведки НАТО говорят, что примерно к 2030 году Россия сможет всерьёз бросить вызов альянсу. Так сколько на самом деле осталось времени — когда Россия почувствует в себе силы противостоять НАТО после окончания войны в Украине? Применительно к Тайваню в Тихом океане мы говорим об "окне Дэвидсона" — что будет европейским "окном Кофмана"? И какой будет эта будущая российская армия: такой же, как та, что мы видим в Украине, или совсем другой?
Майкл Кофман: Я бьюсь над теми же вопросами. С одной стороны, российская армия явно буксует и стабильно недорабатывает на тактическом уровне. С другой — весь разговор внутри НАТО крутится вокруг подготовки к восстановлению российской армии. Как это совмещается?
Вопрос, на который я пытаюсь ответить в статье, — не когда возникнет военный конфликт с Россией, а когда стоит начать беспокоиться, что российская армия снова способна на что-то серьёзное против члена НАТО. Я называю срок в пять-семь лет и считаю, что люди слишком зацикливаются на конкретной цифре. Скорее всего, это чуть меньше, чем мы предполагали в 2022 году, — из-за колоссальных потерь, которые понесла Россия, — но точно не так пугающе скоро, как называемый в НАТО 2030 год. И эти пять-семь лет отсчитываются не от сегодняшнего дня, а, вероятнее всего, от окончания нынешней войны.
Нам также нужен язык, чтобы говорить о том, что вообще значит "восстановление". Военная мощь — понятие не абстрактное, она зависит от сценария. Я предлагаю такой критерий: способность российской армии вернуться к масштабным боевым действиям и угрожать территориальной целостности члена НАТО. Более ограниченные сценарии — удары по странам НАТО, локальные конфликты — Россия сможет разыгрывать значительно раньше, вскоре после окончания этой войны. И многое зависит от того, как закончится война, — это ключевой фактор, который я разбираю в статье: если России придётся держать сотни тысяч военных на линии разграничения в Украине, это сильно повлияет на будущий облик и структуру её армии. Но именно масштабный сценарий имеет наибольшее значение.
Почему цифры восстанавливаются быстро, а качество — медленно
Майкл Кофман: Что касается техники и боекомплекта, российская армия восстановится далеко не так медленно, как многим кажется. Военно-промышленное производство резко выросло почти по всем видам боеприпасов, включая новые — барражирующие боеприпасы, дальнобойные ударные дроны одноразового применения. Производство тяжёлой наземной техники выросло меньше, зато Россия активно распечатывала советские склады, восстанавливала эту технику и заново комплектовала ею войска. Выпуск бронетехники увеличился, хотя в последнее время её и не особо используют — просто потому, что классические механизированные штурмы у России не получаются.
Сложнее ответить на вопрос, когда армия снова сможет проводить масштабные боевые операции, — а вот тут дела плохи. Она сильно потеряла в качестве и годами затачивалась под мелкие бои. Сухопутные войска России за время этой войны выросли колоссально — вероятно, более чем на 200% — и одновременно научились воевать маленькими группами. Группировка в Украине и вокруг неё выросла примерно до 600-700 тысяч человек, а вся армия в целом теперь насчитывает около 1,3 млн — против примерно 850 тысяч до войны. Сможет ли Россия удержать армию такого размера — открытый вопрос, учитывая экономическую и демографическую нагрузку, но обратно до довоенного уровня она уже не сожмётся.
Вернуть качество — вот что займёт годы. Чтобы превратить сегодняшнюю деградировавшую штурмовую армию в силу, способную на настоящее стратегическое наступление на суше, понадобится много времени, и очень многое здесь упирается в восстановление младшего командного состава. Но один компонент армии всё же заметно прогрессировал — высокоточные удары и огневые средства. Россия перестроилась так, чтобы дроновые подразделения были в каждом манёвренном формировании, создала собственные войска беспилотных систем по образцу Украины и вывела на поле боя миллионы тактических дронов. На этот год одних только дальнобойных ударных дронов одноразового применения законтрактовано свыше 100 тысяч — вдобавок к росту выпуска крылатых и баллистических ракет. Главная проблема для Украины сейчас — уже не собственно линия фронта, а российская кампания дальних ударов и нарастающий ущерб критической инфраструктуре.
Смысл статьи в том, что нужно задавать правильные вопросы. Нужно взять уроки этой войны — тотальное наблюдение, массированный высокоточный огонь, насыщающие удары в глубину — и пересмотреть, как наши собственные армии планируют воевать, пока время ещё есть и пока НАТО само перевооружается.
Останется ли поле боя насыщенным дронами навсегда
Шашанк Джоши: Прежде чем перейти к деталям — один общий вопрос. Вспомним 1914 год и культ наступления или представления о линиях обороны 1939-1940 годов — и то, и другое оказалось опровергнуто реальностью. Сегодня у нас прозрачное, смертоносное поле боя, насыщенное дронами и средствами наблюдения, где доминирует дешёвый высокоточный огонь. Вы считаете, что так будет всегда, или нас может ждать сюрприз — например, прорывы в борьбе с дронами способны частично отменить эту картину и вернуть значение традиционным сильным сторонам НАТО?
Майкл Кофман: Беспилотные системы, повсеместная разведка и массированный высокоточный огонь на поле боя — это то, с чем нам придётся жить и дальше. А вот то, что именно они будут определять облик следующей войны, — совсем не обязательно.
В Польше официально назвали вброс о Волыни операцией ФСБ против Киева и Варшавы
Украинская FREYA напугала оборонку США: почему Трамп изменил решение по лицензии на Patriot
Косиняк-Камыш защитил передачу Patriot Украине и обвинил президента в измене
Сэмюэл Чарап: долгая дорога к 2022 году — Минск, многополярность и роковой просчёт Путина
Показать еще
Тут два предостережения. Первое: нужно понимать конкретный контекст этой войны, чтобы не делать из неё слишком широких обобщений. Второе: мы склонны делать выводы по поздним фазам той войны, которую наблюдаем, и переносить их на начальный период следующей. Но у затяжных обычных войн есть собственный цикл — восстановление, адаптация, подготовленная оборона, позиционные и изматывающие фазы, — пока обе стороны пытаются вернуть себе возможность манёвра. Последние два года этой войны стоит учитывать в расчётах, но считать их определяющими для гораздо более динамичного начального периода будущей войны нельзя. И стоит исходить из того, что Россия не будет воевать так же, как в Украине. Она возьмёт на вооружение уроки этой войны, но при этом продолжала готовиться к потенциальному конфликту с НАТО куда усерднее, чем когда-либо готовилась к войне с Украиной.
Работают ли ещё традиционные преимущества НАТО
Шашанк Джоши: Традиционный аргумент звучит так: НАТО не будет воевать, как Украина. Перед нами советская по духу армия, неспособная на взаимодействие огня и манёвра, с блестящими тактическими находками в дронах, но без настоящей профессионализации. Авиация НАТО сорок лет тренировалась подавлять российскую артиллерию и применит те же навыки против российских дроновых и FPV-расчётов; глубокие удары НАТО выбьют российское производство этих ударных дронов одноразового применения. То есть Россия, может, и захочет воевать так же, но НАТО ей этого не позволит. Не слишком ли это оптимистично?
Майкл Кофман: Честный ответ — мы этого не знаем, и сами вопросы важны. Многие западные системы, которые применяются в Украине, — ATACMS, HIMARS, Storm Shadow — изначально разрабатывались именно как средство противодействия российской армии на европейском континенте.
Шашанк Джоши: И на определённых этапах они дали серьёзный эффект — хотя, будем честны, во многом благодаря масштабной западной поддержке, без которой они бы просто не заработали.
Майкл Кофман: Они выполнили свою задачу. Но заодно показали и другое: большинство систем максимально эффективны именно в момент первого массового применения — пока противник не адаптировался и не нашёл контрмеры. Ни одна из них сама по себе не оказалась решающей, даже там, где решала исход отдельных операций.
Так что вопросы такие. Как НАТО добьётся превосходства в воздухе на поле боя, насыщенном массированным высокоточным огнём и дронами? Вполне возможно, что превосходство в воздухе будет достигнуто, но не станет волшебным ответом на всё — потому что противник всё равно может добиться определённого контроля над огнём с помощью дронов. Украина сейчас применяет ударные дроны на дальность 150-200 километров и решает ими задачи против российской логистики и дорог, для которых в иной ситуации потребовалось бы именно превосходство в воздухе. Сегодняшняя авиация плохо приспособлена к отражению насыщающих ударов дронов одноразового применения или миллионов тактических дронов на поле боя. Западная ПВО — тоже: даже там, где она заточена под конкретную задачу, например перехват баллистических ракет, её запасы можно попросту исчерпать. Украина сейчас испытывает трудности именно потому, что не хватает перехватчиков для батарей PAC-3.
Хочу возразить ещё по одному пункту. Меня возмущает мысль, которую я слышал от высокопоставленных офицеров, будто Украина — просто советская по духу армия, неспособная на то или это. Это исторически неверно: советская армия строилась вокруг масштабных боевых операций, а сегодняшняя Украина по своей организации и манере воевать нисколько на советскую армию не похожа. И меня коробит предположение, что нынешние условия поля боя легко преодолеть теми преимуществами, которые у нас уже есть. Совсем не очевидно, что это так, и прежде чем отмахиваться от проблемы, её стоит как следует изучить.
Нарастит ли Россия масштаб или так и останется при крошечных штурмовых группах
Шашанк Джоши: Россия кропотливо развила реальные преимущества — удары шахедов по энергетической инфраструктуре, тактические разведывательно-ударные дроны, создающие зону поражения, и растущую массу войск с поразительной готовностью терпеть потери. При этом на острие атаки по-прежнему стоят совсем маленькие штурмовые группы — их сократили с полудюжины бойцов до одного-двух. Так вот, через пять-семь лет НАТО столкнётся с Россией, которая всё так же просачивается через леса стран Балтии группами по два-три человека — мрачно, но пережить можно, — или с той, что довела этот подход до чего-то гораздо более опасного?
Майкл Кофман: Я не думаю, что дело сведётся к проблеме "два-три человека в лесу". Это была вынужденная негативная адаптация к украинской "стене дронов" — способ удерживать линию фронта без слаженной обороны и без достаточного количества пехоты. Россия пытается вернуться к масштабным боевым операциям — тем, которыми она воевала в 2022-2023 годах, — но на это уйдёт немало времени.
Меньше всего сегодня меня беспокоит классическое стратегическое наступление на суше против страны НАТО. Куда пристальнее стоит следить за тем, как дроновые подразделения проникают во все звенья манёвренных сил и на более высокие уровни командования, за освоением ударных возможностей и, самое главное, за тем, что российская армия научилась вести разведывательно-огневые и разведывательно-ударные действия в больших масштабах, а заодно проводить стратегические кампании ударов по критической инфраструктуре. Украина проявила поразительную устойчивость к этому — отчасти потому, что успевала адаптироваться по мере того, как Россия наращивала эти возможности, а отчасти потому, что она крупнейшая страна Европы за пределами России, с унаследованной инфраструктурой и очень изобретательным населением. Она это всё выдержала — но дорогой ценой для армии, населения и инфраструктуры.
Шашанк Джоши: И с опытом Донбасса с 2014 года — пехотой, которая воюет уже годами, чего нет у большинства европейских армий.
Майкл Кофман: Именно так, и проблема в том, что многие европейские страны — не Украина. У них нет её размеров, населения, инфраструктуры, её умения массированно применять ПВО. Они не обязательно вынесли те же уроки, и у них нет той территориальной глубины, которая позволяла бы адаптироваться прямо по ходу войны. Умная армия учится на чужих войнах, а не ждёт, пока война придёт на собственную территорию. Тут важно не поддаваться ошибке выжившего — смотреть, как хорошо адаптировалась Украина, и предполагать, что другие страны смогут сделать то же самое.
Статья нигде не утверждает, что НАТО не в состоянии победить российскую армию. Вопрос в том, какой будет цена победы, что это будет значить для стран, ставших жертвами агрессии, и как наши традиционные преимущества — вместе с перевооружением, которое нужно самому НАТО и на которое тоже уйдёт пять-семь лет, — соотносятся с тенденциями, которые мы видим в российской армии.
Проблема потерь и Европа, которая всё больше воюет сама
Шашанк Джоши: Здесь встаёт вопрос потерь — не сможет ли НАТО в принципе победить, а растёт ли цена этой победы, особенно в первые дни конфликта. И стоит отделять НАТО в целом от европейского НАТО, которое будет воевать после более радикальных изменений в американском военном присутствии — например, многодоменную оперативную группу, которую США развернули в Германии для дальнобойных ударов, судя по всему, скоро выведут из Европы, — или от НАТО, из которого США отвлечены другими кризисами. Способность Европы выдержать потери, необходимые, чтобы пережить первые дни войны, выглядит куда более ограниченной, чем у Америки. Это огромный политический вопрос.
Майкл Кофман: С американской точки зрения это чисто вопрос нехватки сил. Европейские армии просто небольшие, и с запасами боеприпасов у них тоже проблемы. НАТО сильно полагается на авиацию и высокоточные удары, но ему ещё далеко до готовности к затяжной обычной войне такого масштаба, какая может понадобиться против России. Нельзя слишком сильно зависеть от одного-единственного преимущества, а Европа не вложилась ни в боеприпасы, ни в их количество настолько, чтобы вести операции дольше нескольких недель.
Если нужен короткий вывод, то вот он. Российская армия обычно на тактическом уровне показывает себя хуже, чем от неё ждут, — потому что недофинансирует саму себя и страдает от глубоких проблем с военной культурой и профессионализмом. Поэтому мы склонны её переоценивать. Но та же самая армия и её политическое руководство готовы нести колоссальные потери и обладают куда большей выносливостью в войнах по собственному выбору, чем принято ожидать. Если вы имеете дело с армией, готовой смириться с гибелью до полумиллиона человек за четыре года, и с руководством, которое продолжает бросать людей в бой далеко за пределами разумной отдачи, — это должно вас насторожить. Нужно уравновешивать тактическую бестолковость России и тот факт, что этот противник готов принимать огромные потери — и наносить их любой стране, которую он атакует.
Что бы вы посоветовали начальникам штабов НАТО
Шашанк Джоши: То есть тактическую бестолковость можно компенсировать стратегической глубиной, устойчивостью и готовностью выдерживать долгую войну. Если бы перед вами сидели все начальники штабов НАТО и вы знали, что они не могут успеть всё, — куда бы вы направили последний свободный евро?
Майкл Кофман: Европейские армии сильно различаются между собой — Эстония не похожа на Францию, Франция не похожа на Британию, а та не похожа на Испанию, — поэтому важно правильно ставить сам вопрос. Проблема первого порядка в том, что единственный известный мне процесс коллективного оборонного планирования по-прежнему существует внутри НАТО и подразумевает сильную роль США как главного организатора и обеспечивающего звена для масштабных сил. Это не решается ни большими бюджетами, ни новыми закупками. Это вопрос того, как вообще устроена безопасность на континенте.
Если отвлечься от этого, ответ довольно прост. Европейскому НАТО нужен процесс планирования, который бы определял, что именно поставляет каждая страна, — вместо того чтобы каждая страна закупала то, что умеет производить её собственная оборонная промышленность. Важно не допустить ситуации, когда одна армия, глядя на Украину, решает, что ответ — это дроны и больше ничего, а другая решает, что все традиционные преимущества по-прежнему работают и нужно лишь ещё немного тех же боеприпасов для авиации и артиллерии.
И многое зависит от того, где вы находитесь. Если вы страна Балтии на границе с Россией, ваши расчёты насчёт устойчивости и того, как вы будете воевать, совершенно не похожи на расчёты страны, которая рассчитывает быть силой усиления. Со своей стороны скажу: я считаю, что традиционные преимущества НАТО сохраняются. Я не призываю отказываться от танков, бронетехники или самолётов с неподвижным крылом. Второй вопрос — как их адаптировать. Одна лишь авиация не решает проблему дальнобойных ударных дронов одноразового применения или миллионов тактических дронов на поле боя. Просто закупать те же боеприпасы, что и раньше, — нежизнеспособный ответ, учитывая масштаб проблемы.
Сейчас слишком многие армии предлагают простые решения — купить какую-то технику и просто "прикрутить" её к тому, как войска уже воюют. Но чтобы по-настоящему интегрировать дроны, нужно вкладываться в структуру сил, организационные возможности и обеспечивающие технологии. Нельзя иметь дроны в составе армии без дроновых подразделений — а если вы решаете их создавать, придётся решить, от чего ради этого отказаться. Это тяжёлый выбор, но "прикрутить" беспилотные системы, не сделав его, не получится.
Приземный воздушный слой и как строить собственные зоны поражения
Шашанк Джоши: Это важный момент. Если традиционное господство в воздухе эффективно в одних отношениях, но не решает проблему в нижнем воздушном пространстве — назовём это приземным воздушным слоем, по аналогии с "литоралью", — тогда нужно что-то, что эту проблему решит. Утверждение, что русские могут просачиваться лишь группами по одному-два человека, верно только при условии, что Украина создаёт смертоносную зону поражения, которая их к этому вынуждает. Если не заставить их действовать так, они пойдут в атаку большими группами. Значит, силам НАТО нужны структуры, способные создавать собственные зоны поражения, — а скудные запасы авиации четвёртого и пятого поколения не подавят российские наземные штурмы так, как это делает Украина.
Майкл Кофман: Авиация могла бы делать в этом направлении больше, но мы её под эту задачу не адаптировали, поэтому не стоит просто исходить из того, что она справится сама. И я не думаю, что всю эту проблему нужно перекладывать на один род войск. Пошучу как человек, много лет проработавший в Center for Naval Analyses: забавно видеть, как армия заимствует морской термин "литораль" для описания проблемы в воздухе. Но мне нравится это сочетание — настоящая межвидовая работа.
Вопрос для сухопутных войск в том, какую часть этой задачи должны решать именно они — и означает ли это просто приобретение средств противодействия массированному высокоточному огню или ещё и создание собственных дроновых подразделений. В начале этой войны главным средством борьбы с дронами была радиоэлектронная борьба; к 2024 году главным средством борьбы с дронами стали сами дроны. Дешёвая, расходуемая атака подразумевает и дешёвую оборону — но только если вы вложились в нужные компоненты сил и обеспечивающие технологии, чтобы применять их в массовом масштабе. Настоящий вопрос в том, что вообще является угрозой: масштабное российское наступление на суше как таковое или традиционный огневой и ударный компонент, теперь многократно усиленный дронами и системами одноразового применения на большей дальности. Я давно считаю, что НАТО остаётся существенно сильнее российской армии и качественно, и количественно, — но сама форма боевых действий, особенно в начальный период, может выглядеть иначе, и именно это нам предстоит изучить.
Ядерное оружие снова в центре внимания
Шашанк Джоши: Мы ещё не говорили о ядерном оружии. Россия использует ядерные сигналы, чтобы ограничить масштаб боевых действий и удержать НАТО от прямого вмешательства, и по всему альянсу заметен новый интерес к нестратегическим ядерным силам. Моя страна, Великобритания, возвращается к миссии по совместному использованию ядерного оружия — закупает истребители F-35A, способные нести бомбы B61. А в конце 2022 года у нас была настоящая ядерная тревога, когда в американском правительстве риск применения оружия считали далеко не нулевым. Как меняется роль ядерного сдерживания в той российской армии, что выйдет из этой войны?
Майкл Кофман: Ядерное оружие было фоном всей этой войны — и в самом начале, когда провалилось первоначальное вторжение, и снова во время кризиса осенью 2022 года. Картина изменилась так, что многие этого до конца не осознали. Договор СНВ-III (New START), регулирующий стратегические арсеналы США и России, в этом году истёк. Мы потеряли более традиционный контроль над вооружениями — инспекции, верификацию, жёсткие численные ограничения — между двумя державами, которым принадлежит свыше 90% мирового ядерного арсенала. Большинство специалистов в этой сфере формировались как профессионалы в эпоху кодифицированного контроля над вооружениями, и ощущения, что что-то изменилось, пока нет, — но на самом деле изменилось многое.
У России также есть значительный арсенал нестратегического ядерного оружия — то, что в США называют тактическим, хотя сама Россия этот термин не использует, — и он достаточно разнообразен, чтобы соперничать по значимости с её развёрнутым стратегическим арсеналом. Российские военные и политические руководители давно обсуждают применение ядерного оружия — одиночными или групповыми ударами в рамках концепций управления эскалацией, чтобы завершить войну на приемлемых условиях, вплоть до более широкого применения в крупной региональной войне. Это планирование никуда не исчезало. Более того, США и НАТО сейчас скорее догоняют — особенно в Европе, — по мере того как ядерное оружие возвращается в повестку. Вопрос в том, как страны, обладающие ядерным оружием, будут балансировать между расходами на свои арсеналы и стоимостью модернизации и перевооружения обычных сил. Это реальная дилемма и для Великобритании, и для Франции.
Шашанк Джоши: В Британии ядерные силы в ближайшие четыре года будут забирать 20-25% оборонного бюджета, так что тут важно следить, чтобы это не съело всё остальное, о чём мы говорили.
Может ли Россия вообще позволить себе такую армию
Шашанк Джоши: Один из вопросов от зрителей — про бюджетные ограничения. Если цены на нефть упадут, или украинская кампания дальних ударов оставит слишком глубокие раны, и руководство решит, что не может больше тратить на таком уровне, — где начнутся сокращения и способна ли Россия вообще удержать такую нагрузку на оборону?
Майкл Кофман: Короткий ответ — нет, не способна. Представители российского центробанка и минфина уже забили тревогу: по сути, это расходы уровня военного времени. Оборона сейчас — это, вероятно, около 40% бюджета и 8-10% ВВП — очень много, хотя, как ни удивительно, всё ещё меньше, чем годами тратил в мирное время Советский Союз.
Шашанк Джоши: Кончилось это не очень хорошо.
Майкл Кофман: Да, кончилось не очень — но, если честно, далеко не только из-за военных расходов. Я бы не стал утверждать, что это была единственная причина краха советской экономики. После войны у России, по идее, появится больше ресурсов на перевооружение — просто потому, что не придётся больше нести колоссальные издержки самих боевых действий. И на свои деньги Россия получает довольно много. Обычно российские расходы пересчитывают по рыночному курсу.
Шашанк Джоши: Это будет что-то около 150-200 миллиардов долларов.
Майкл Кофман: По рыночному курсу это, скорее, около 130 миллиардов. Но правильнее считать по паритету покупательной способности (ППС) — смотреть, что реально покупается на рубли, ведь эти системы производятся внутри страны. По такой методике российские военные расходы выходят намного выше — за 300, ближе к 400 миллиардам или больше. И это важно для сравнения: часто говорят, что Британия и Франция вместе легко превосходят Россию по военным расходам, — в долларах это правда, но с точки зрения реальной картины совершенно неверно.
Удержать армию такого размера Россия не сможет, поэтому придётся сокращаться. Что урежут в первую очередь? Исторически — боеготовность. Любая армия балансирует между возможностями, численностью и готовностью, а Россия обычно предпочитает держать большие запасы техники и крупные соединения, урезая именно готовность, — получается армия частичной мобилизации, где часть формирований готова к бою, а весь состав в целом не укомплектован и не профинансирован на 100%. В приоритете у России в первую очередь ядерное оружие — и стратегическое, и нестратегическое, — затем ПВО и противоракетная оборона, дальнобойные высокоточные удары, ключевые компоненты воздушно-космических сил и подводные лодки ВМФ с баллистическими и крылатыми ракетами, а также, всё активнее, дроны и средства одноразового применения. Экономят они, к счастью, обычно на подготовке и боеготовности — то есть на людях, — и именно поэтому российская армия так стабильно недорабатывает.
Шашанк Джоши: То есть один из показателей, за которым стоит следить ближайшие пять лет, или после прекращения огня, — продолжат ли они пренебрегать вложениями в людей, а также в структуры — высшие штабы, — необходимые, чтобы управлять операциями такого масштаба.
Майкл Кофман: Именно. Отчасти поэтому, несмотря на все эти вложения, российская армия в Украине годами так и не смогла превратить их в оперативно значимые прорывы. Она вполне может снова упереться в ту же стену. Но зная это, не стоит и слишком легкомысленно отмахиваться. Даже армия, которая часто, за неимением лучшего слова, плохо справляется с такими вещами, всё равно опасна. Как и в дискуссии о Китае и возможном конфликте вокруг Тайваня: то, что армия чего-то не сделала и, возможно, не сможет сделать, — не доказательство того, что она не попытается. То, что первоначальное вторжение в Украину провалилось, не заставило Россию сдаться — она продолжила воевать, адаптироваться и упорно искать способ добиться своего. Всегда стоит с осторожностью относиться к предположению, что раз мы не знаем, способны ли они на что-то, значит, не способны, — и что после неудачной первой попытки они просто отступятся.
Даже западные армии разучились воевать в таком масштабе
Шашанк Джоши: Недавно я цитировал военного эксперта Стива Биддла, который наблюдал за ротацией в Национальном учебном центре в Форт-Ирвине. Он обнаружил, что американские бригады испытывали трудности не только из-за перегруженного нижнего воздушного пространства, полного наблюдающих и атакующих дронов, но и потому, что всё их внимание уходило на старые навыки механизированной войны, которые годами не применялись и успели атрофироваться. Общевойсковой бой всегда был непростым делом, сейчас он становится ещё сложнее, и не стоит переоценивать даже сильные стороны самих США в этой сфере.
Майкл Кофман: Именно так. Когда я слышу, что украинская армия якобы не может воевать в большом масштабе из-за советского наследия, — правда в том, что многие армии НАТО тоже на это не способны, и вовсе не из-за какого-то советского наследия: они просто не умеют. На многих учениях НАТО реальное применение сил остаётся на довольно низком уровне, даже если сами учения масштабные. Очень немногие армии сегодня способны вести сложные боевые операции в большом масштабе, и это один из ключевых водоразделов. Та же логика применима и к аналогии с Китаем: если армия два поколения не участвовала в войне, у меня нет доказательств, что китайская армия способна на подобные вещи, — но было бы ни умно, ни разумно делать вывод, что она не способна, и вычёркивать это из приоритетов планирования.
Китай, Северная Корея и союзники, которые держат Россию на плаву
Шашанк Джоши: Перейдём к Китаю. Он помогает поддерживать эту войну, поставляя компоненты для российской оборонной промышленности. Какую роль он будет играть дальше — и видят ли в самой России Китай как угрозу на горизонте следующих пяти-десяти лет? Помню, как писал про учения "Восток" в 2018 году, — они были примечательны именно тем, что годами эти восточные манёвры России были ориентированы против Китая как потенциальной угрозы. Эта эпоха уже позади?
Майкл Кофман: Не совсем позади, но за последние четыре года Россия фактически опустошила свои восточный и центральный военные округа — все эти силы сейчас, по сути, воюют в Украине. Это серьёзный риск, на который пошли исходя из того, что Китай хоть и остаётся одним из сценариев российского планирования, но далеко не первым в очереди. Сам Китай сосредоточен на своих соседях и на перспективе войны с США из-за Тайваня, так что основное его внимание обращено скорее в сторону Тихого океана, чем на границу с Россией.
Но более важный вопрос звучит так. Без экономического сотрудничества с Китаем Россия не смогла бы адаптироваться к санкциям и экспортным ограничениям и вряд ли продолжала бы воевать уже на пятом году этой войны. Она сильно зависит от Китая в поставках станков, техники, комплектующих и прекурсоров, даже если сам Пекин почти не поставлял готовое оружие. И не стоит забывать о Северной Корее, которая поставила миллионы артиллерийских снарядов и сотни артиллерийских систем, а также баллистические ракеты. Скажи мне кто-то несколько лет назад, что северокорейские войска будут воевать в Европе, в Курской области, я бы удивился, о чём вообще идёт речь, — но вот мы здесь, и именно поэтому нужно сохранять открытость воображения насчёт того, что возможно в эти будущие пять-семь лет.
Оптимистичный это взгляд или пессимистичный
Шашанк Джоши: В последние пару минут позвольте вас немного спровоцировать. Ваш вывод — оптимистичный или пессимистичный? Его ведь можно прочесть и как выгодный для России сценарий: через пять-семь лет после окончания войны она вполне может почувствовать в себе силы бросить масштабный вызов НАТО — с реальными сильными сторонами в глубоких высокоточных ударах и средствах одноразового применения, с более крупной армией и, как вы отмечаете в статье, армией, где половина танков может оказаться новейшими T-90M. Похоже на сценарий, в котором Россия способна вырвать политические уступки у европейского НАТО. Не слишком ли радужную картину для России я нарисовал?
Майкл Кофман: Картина у вас получилась слишком радужная, и статья говорит совсем не об этом. На деле она довольно смешанная и мрачная именно для России. Наше экспертное сообщество постоянно раскачивает маятник — то Россия "жалкий карлик", то "непобедимый гигант", — и я опасаюсь, что, глядя на её нынешние слабые результаты, дискуссия качнётся обратно к позиции "карлик, готовиться не к чему". С точки зрения оборонного планирования короткий горизонт — это десять лет, а многие закупаемые сейчас системы стоят в очереди на поставку по пять-семь лет, — так что даже если считать, что восстановление займёт целое десятилетие, вкладываться нужно уже сегодня.
Я не считаю это позитивным сценарием для России. Дело не в том, что её армия сможет одержать верх над НАТО. Дело в том, что руководство может счесть себя достаточно восстановившимся, чтобы попробовать, — и если вспомнить, как оно оценивало перспективы вторжения в Украину, вполне вероятно, что оно снова переоценит свои шансы в начальный период. Это скорее политическое суждение, чем военное. Настоящие вопросы — когда Россия снова будет выглядеть способной на что-то после этой войны, чем эта война будет отличаться от сценариев, которые я разрабатывал до 2022 года, и остаётся ли наш нынешний способ планировать боевые действия по-прежнему лучшим ответом на эту угрозу. У нас есть время подумать и спланировать, и этим временем стоит воспользоваться — а не считать, что ответ уже известен. Я никогда не был в лагере "Россия — непобедимый гигант", но всегда предостерегал и от обратной крайности — от вывода, что раз эта армия так плохо воюет, беспокоиться не о чем и планировать не от чего.
