Геополитический стратег Питер Зейхан снова пришел на подкаст Stansberry Investor Hour и рассказал ведущему Дэну Феррису, где на самом деле прячутся риски для инвесторов. Персидский залив, который не восстановится годами. Дроны, которые больше нельзя заглушить. Китай, у которого кончаются люди. И американская политическая система, которая, по его словам, разучилась принимать осмысленные решения. Ниже — их разговор, слегка отредактированный для ясности.
Лучше не становится, и не станет
Дэн Феррис: Сейчас все, конечно, хотят говорить про войну с Ираном и Ормузский пролив. Я видел на вашем YouTube-канале ролик о том, почему рынок никак не реагирует на Иран. Мне не терпится услышать версию Зейхана.
Питер Зейхан: Про рынок я стараюсь помалкивать — одному богу известно, что там у них в головах. Но могу объяснить, почему мы застряли в этой петле, где лучше не становится и не станет. Три причины.
Первая — вернемся к самому началу истории. Когда премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху 11 февраля приехал к Трампу продвигать идею конфликта, авианосные группы вышли в море в тот же день. То есть с американской стороны не было вообще никакого планирования. Они целиком проглотили израильские разведданные и анализ и не сделали ни одной собственной оценки. Расчет был на то, что все закончится за 96 часов: убиваете верхушку иранского руководства, остальные подчиняются, начинается революция — и вот уже Иран готов присоединиться к США следом за Канадой в качестве 52-го штата. Это был буквально весь план. Как видим, все пошло не так.
Дэн Феррис: Разве вообще что-то заканчивается за 96 часов? У меня ощущение, что я это уже слышал, и каждый раз выходит не так.
Питер Зейхан: Вторая причина — Трамп во многом полная противоположность Барака Обамы. Оба уверены, что они умнее всех на свете, и оба уверены, что все вокруг должны просто делать, что им скажут. Но Обама был настолько спокоен в своем высокомерии, что мог восемь лет сидеть в Западном крыле практически в одиночестве, почти ни с кем не разговаривая. Трампу же нужно, чтобы каждый человек в комнате постоянно подтверждал это убеждение. Его первый срок был не самым приятным временем, потому что помощники то и дело приводили экспертов, которые разбирались, скажем, в Киргизии лучше, чем он сам. Ему это не нравилось. Поэтому во втором сроке он уволил всех, кто хоть что-то понимает в Киргизии.
В первые же дни он уволил порядка 6000 самых высокопоставленных госслужащих и заменил очень немногих из них. Даже сейчас больше половины посольских кресел пустует, и заполнять их он не собирается. У нас, например, нет посла в России. А значит, рядом с президентом нет никого, кто хоть немного понимает, как устроен мир. То же самое с переговорными командами. Сейчас переговоры с Ираном с американской стороны возглавляет пакистанский фельдмаршал Асим Мунир. Ни одного американца в этих переговорах нет. Поэтому неудивительно, что за три месяца не достигнуто вообще никакого прогресса: не считая самой первой встречи с Джей Ди Вэнсом, Джаредом Кушнером и Стивом Уиткоффом, американца в комнате переговоров не было ни разу. Мы еще даже не сделали первый шаг.
Почему остановленную нефтедобычу нельзя просто включить обратно
Питер Зейхан: И третья проблема — то, как на самом деле работает нефть. Если обычное месторождение остановлено, снова запустить его — дело одного-трех лет.
Дэн Феррис: Особенно если остановили его так быстро, как в этот раз. Заглушить скважину можно за день, а вот запустить обратно — совсем не за день.
Питер Зейхан: Совершенно не за день. Можно настроить месторождение на быстрый повторный запуск — именно так поступают Саудовская Аравия и Эмираты, чтобы соблюдать квоты ОПЕК, — но даже тогда цикл остановки-запуска занимает от 90 до 180 дней. При правильном подходе — от трех до шести месяцев. При неправильном — от года до трех лет. В Ираке в прошлый раз на восстановление добычи ушло 20 лет. Кувейту еще ни разу не приходилось этим заниматься, так что для него это, считайте, три-пять лет. В Катаре, где взорвана значительная часть инфраструктуры, речь идет о пяти-десяти годах на восстановление, прежде чем добыча вернется. А Иран вообще черный ящик. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать или тринадцать миллионов баррелей в сутки — оценок хватает, но точно никто не знает. В этом году не вернется ничего из этого, даже если сегодня заключат идеальный мирный договор. Рынок просто делает вид, что проблемы нет, потому что привык к американской сланцевой нефти, где и геология, и технология другие и новую скважину можно запустить за шесть недель.
Так что настоящего шока мы еще даже не пережили. Скорее всего, он придет в июле: где-то в конце июня — начале июля мы упремся в минимальный технологический уровень загрузки сразу для многих НПЗ в Восточном полушарии. Не понимаю, как рынок и дальше может делать вид, что этого не будет.
Дэн Феррис: Вот это меня сейчас и беспокоит. Смотрю на фьючерсную кривую по нефти и думаю: может, я просто не считаюсь с вердиктом рынка? Потому что вы только что объяснили, как это устроено. Буровые останавливаются, но химия и геология не останавливаются. В эти пласты-коллекторы закачивают воду и газ, и когда давление снимают, все это начинает мигрировать. Оседает. Это как выключить блендер, когда взбиваешь заправку для салата: парафины и асфальтены выпадают в осадок. Скажите, что я ошибаюсь и нам не грозит безвозвратная потеря пары процентов, ну пусть одного-двух, мировых добывающих мощностей.
Отставка Свириденко оказалась лишь началом: в СМИ рассказали, что задумал Зеленский
Пять приложений на Android, которые лучше сразу удалить
Россия может открыть новый фронт против Украины осенью: нардеп назвал направление
В Украине ограничили возраст водителей: кому запретили садиться за руль
Показать еще
Питер Зейхан: Тут два момента. Что касается геологии и химии — если завтра в Персидском заливе вдруг наступит идиллия, все равно понадобится провести оценку, чтобы понять, насколько реально пострадали пласты. Но в заливе так много крупной, дешевой и легко извлекаемой нефти, что при чудесном исправлении ситуации с безопасностью они могли бы восстановить все потерянное за пятнадцать лет. Но давайте будем честны: это не американский сланцевый бассейн, где добыча растет на миллион баррелей в сутки каждый год. Туда шли сорок лет.
Дэн Феррис: А кто заплатит за это восстановление? Думаете, Chevron выпишет такой чек?
Питер Зейхан: Какие-то компании подключатся, но речь о совершенно другом мире, потому что вторая проблема — безопасность — никуда не девается. Даже если бы Дональд Трамп вдруг взялся за ум и нашел советников, которые умеют считать в столбик и находить Канаду на карте, Персидский залив все равно бы не восстановился.
Америка больше не может держать пролив открытым
Питер Зейхан: Военно-морской флот, который был у США в восьмидесятых, и флот, который есть сейчас, — это два разных флота. За семь администраций подряд, включая первый срок Трампа, мы сознательно сосредоточили силу в суперавианосцах и избавились от большей части фрегатов и эсминцев. Чтобы конвоировать гражданские танкеры туда-сюда через Персидский залив, нужны десятки кораблей на одну эту задачу. А у нас сейчас всего 60 эсминцев на весь мир, и половина из них в любой момент времени прикрывает авианосцы. У США попросту нет техники, чтобы организовать конвои по образцу восьмидесятых, и ни у кого другого ее тоже нет.
Вдобавок иранская армия сегодня — это не армия восьмидесятых, что мы и увидели по дронам. Пока дронам все еще сложно попадать по движущимся судам: примитивные модели летят к координатам, а не к цели. Но уже появляются исключения, и украинцы раздвигают границы возможностей дронов с самостоятельным наведением на цель. Будь Украина на месте Ирана, я не сомневаюсь — она бы уже била по танкерам. Так что это лишь вопрос времени, когда заявление Ирана о контроле над проливом станет правдой.
У иранских "Шахедов" уже сейчас дальность около 965 километров. Этого хватает, чтобы достать до любого энергетического объекта в Кувейте, Катаре, ОАЭ и Саудовской Аравии. Хватает и на всю сеть обходных трубопроводов, ведущих к Красному морю и в Оманский залив, и в горячей фазе этой войны иранцы доказали, что способны туда попасть. Так что Персидский залив не восстановится, пока кто-нибудь не создаст систему обороны, способную защищать 150 судов в день. Это не в этом году, не в следующем, не через год после него — возможно, даже не в следующем десятилетии.
Дрон, который невозможно заглушить
Дэн Феррис: В последнее время у вас много роликов про технологии дронов. Похоже, это вас беспокоит.
Питер Зейхан: Когда началась война в Украине и турецкие "Байрактары" начали просто выкашивать российские бронетанковые колонны, это стало настоящим событием. Я этого ждал, потому что двумя годами раньше то же самое азербайджанцы проделали с Арменией, и мы знали, что технология существует и совершенствуется. Но смотреть, как она раз за разом разбивает россиянам нос, — это было нечто другое.
Но переломом стало то, что Джей Ди Вэнс неоднократно оскорбил Зеленского в Белом доме. Именно тогда европейцы перевернули страницу. Они уже два года давали Украине больше помощи, чем американцы, так что это не было новостью. Новостью стало то, что американская помощь фактически обнулилась, и европейцы поняли: теперь им придется в одиночку, без американцев, противостоять России и в обычных вооружениях, и в гонке ядерных вооружений. А вдобавок американцы начали напрямую угрожать собственным союзникам.
Дэн Феррис: Подождите, повторите.
Питер Зейхан: Вы что, не следите за новостями? Администрация Трампа прямо и неоднократно угрожала военной силой Канаде и Дании — своим союзникам. Отношения с Великобританией сейчас хуже, чем когда-либо со времен Гражданской войны в Америке. Вчера вышел опрос: только 11% европейцев считают США союзником. Можно спорить, тактика ли это Трампа на переговорах или это явление переживет его администрацию, но суть в том, что европейцы теперь считают, что остались одни, а Соединенные Штаты — часть проблемы, а не решения. Войну с Ираном они видят в том же ряду. Впервые за всю историю после Второй мировой войны Соединенные Штаты даже не предупредили союзников о крупной военной операции, не говоря уже о том, чтобы с ними посоветоваться, хотя основная часть экономических последствий ложится именно на этих союзников.
Дэн Феррис: А теперь он еще и давит на них, чтобы включались. Мол, "начали мы, а проблема — ваша".
Ядерное оружие или дроны: у Европы только два варианта
Питер Зейхан: Военная стратегия США с 1945 года строилась на том, чтобы союзники не могли проецировать силу за пределы своего региона. Мы контролируем глобальную систему, вам достается влияние по соседству. Так что даже если бы европейцы захотели собственный независимый потенциал, получить его они не могли. Поэтому у них остается только два разумных пути. Истребители, танки и артиллерия — это слишком медленно: слишком долго строить промышленные мощности, слишком долго производить оружие, слишком долго готовить экипажи.
Первый вариант — ядерное оружие. Сейчас Финляндия, Румыния, Швеция, Германия и Польша всерьез обсуждают уже не "стоит ли", а "как" им обзавестись ядерным арсеналом. Франция подписывает двусторонние соглашения о создании совместного механизма принятия решений. Не уверен, что из этого что-то выйдет, но Польша при желании вполне могла бы построить бомбу в течение года.
Второй вариант — дроны. Здесь берешь европейские деньги, добавляешь панику, а Украину используешь как колыбель разработки и живой полигон для испытаний. С марта прошлого года, когда Джей Ди Вэнс все испортил, и по март этого года на вооружение поступили десятки новых систем. В марте, апреле, мае и теперь в июне — примерно 60 новых боевых систем на вооружении, многие с самостоятельным наведением и дальностью, приближающейся к 1600 километрам. Вся густонаселенная часть России теперь регулярно попадает под удары всякий раз, когда украинцы решают их нанести. Объемы примерно удваиваются каждый месяц, так что сейчас производство уже примерно в восемь раз больше, чем в начале мая. Война с Ираном разогнала этот процесс еще сильнее: саудовцы и эмиратцы вдруг отчаянно нуждаются в перехватчиках, которые США просто не в состоянии производить в нужном количестве, и сейчас в Персидском заливе украинских средств противодроновой обороны заметно больше, чем американских.
Украина и вторая революция в военном деле
Дэн Феррис: Вы заставляете меня спросить про Украину — чем закончится эта война.
Питер Зейхан: Сразу оговорюсь. До войны я был одним из немногих, кто предсказал и сам факт войны, и ее сроки. Есть чем гордиться. И, наверное, я был самым большим оптимистом насчет шансов Украины — но даже я думал, что все закончится в течение года. Но американцы и европейцы проявили себя так, как я не считал возможным, украинцы держались так, как я не считал возможным, а россияне сильно недотянули.
С 2022 года мы пережили уже несколько технологических революций. Мы находимся в принципиально новой фазе войны. Я называю это второй революцией в военном деле. Первая случилась в восьмидесятых-девяностых, когда в армию начали приходить цифровые технологии — спутниковая связь, крылатые ракеты, высокоточные бомбы. Теперь эти технологии становятся доступными каждому. Люди собирают у себя в гараже продвинутые дроны с зачатками искусственного интеллекта — и меньше чем через месяц эти дроны уже на передовой.
Объясню разницу между старыми дронами и новыми. У старых дронов — вроде "Предатора" или "Шахеда" — стоит маленькая флеш-память, как в обычной флешке. В нее забивают конкретный маршрут и координаты, куда дрону нужно упасть. Для наведения им нужен внешний сигнал, обычно GPS. Поэтому чтобы их остановить, достаточно заглушить сигнал.
Теперь появился новый тип — с более мощной памятью и загруженным в него небольшим деревом решений. Неважно, как он добирается до зоны цели — по каналу от оператора через спутник или по заранее заданному маршруту. Оказавшись рядом с целью, он загружает это дерево решений. Ему заранее сказали: система ПВО — цель номер один, электростанции — номер два, НПЗ — номер три, танки — номер четыре. Дрон прилетает, осматривается и как бы говорит себе: "ПВО не вижу, зато вижу НПЗ". Щелк-щелк-щелк — и удар по заводу. После того как решение принято, никакого сигнала больше нет. Глушить нечего. И вот у украинцев внезапно оказываются системы с дальностью в сотни километров, неуязвимые для радиоэлектронной борьбы.
Дэн Феррис: Понятно. То есть это вопрос прямой видимости, а не радара.
Питер Зейхан: Именно. У ранних дронов либо вообще не было оптики — они просто шли по цепочке GPS-точек, — либо оператор вел их вручную в реальном времени по оптоволокну, сотовой или спутниковой связи, а все это можно заглушить. С новыми так не выйдет. Самые последние модели, которые мы увидели буквально в первую полную неделю июня, добравшись до района цели, если охотятся за грузовиками, находят дорогу, переключаются в автоматический режим и следуют по ней, пока не увидят грузовик. И дальше уже без участия оператора.
Российский фронт разваливается
Питер Зейхан: Поэтому украинцы теперь считают спорной территорией весь российский логистический тыл на глубину больше 160 километров от линии фронта. Российская тактика строилась на том, чтобы одновременно в тысяче точек продвигать вперед по два-три человека, закрепляться на позиции, а когда закрепление удается, подтягивать подкрепления и технику. Подкрепления и техника теперь подойти не могут, потому что до фронта им просто не добраться. Поэтому мы наблюдаем, как вся российская линия трещит по швам на протяжении около 1600 километров фронта.
Вопрос в том, что украинцы будут делать дальше. Старый подход — наступление с авиаприкрытием и разминированием — очень медленный, но сейчас он вполне может сработать, раз россияне не способны перебрасывать войска вперед. Это, конечно, если у украинцев нет в запасе чего-то еще для наземной войны, а я бы на это не рассчитывал.
Дэн Феррис: Есть предположения, что именно?
Питер Зейхан: Были сообщения о гусеничных автоматизированных боевых системах, которые показали себя довольно эффективно, — мы видели, как перед ними сдавались россияне, — но это пока ранняя стадия. Украинцы явно еще не начинали крупного наземного наступления, и когда начнут, думаю, нас ждут интересные сюрпризы. Гадать, что украинцы сделают на следующей неделе, — гиблое дело, и я в эту игру больше не играю.
Дэн Феррис: Когда вы говорите "гусеничные", вы имеете в виду настоящие гусеницы, как у техники? Помните "Терминатора 3: Восстание машин"?
Питер Зейхан: Это был мой любимый фильм. По сути эти штуки выглядят как ранний терминатор: гусеничное шасси, оружие поднято повыше, а датчики собраны в блок, похожий на голову. Будущее уже наступило, приятель. И это только первое поколение наземных роботов. Точных характеристик у меня нет, чтобы сказать, как ими управляют, — подозреваю, что от первого лица, — но наверняка не знаю.
Тезис о крахе Китая: что изменилось за два года
Дэн Феррис: В одном из ваших роликов двухлетней давности было сказано: "Не обманывайтесь, Китай рушится". Где мы сейчас? Тезис все еще в силе?
Питер Зейхан: Тут два момента. Первый: председатель Си еще годы назад добился того, к чему сейчас идет Трамп, — полностью лишил бюрократию возможности собирать хоть сколько-нибудь значимые данные, так что ему никогда не приносят новости, к которым он не готов. Они просто перестали собирать статистику. Помните, чем закончился ковид в Китае — их вакцина оказалась полным мусором, и в каждом крупном городе люди умирали сотнями тысяч? Очереди тел у крематориев были видны из космоса. Китайцы попросту перестали собирать данные о причинах смерти. Сколько людей умерло с тех пор? Понятия не имею. Взломать систему, чтобы добыть данные, которые она больше не собирает, невозможно, и то же самое произошло с экономикой на всех уровнях. Мы просто не знаем их реального положения дел.
Второй момент: одно из немногих учреждений, которые еще нормально работают, — Шанхайская академия наук, чья задача — интерпретировать государственные данные. Они уже открыто и прямо заявили, что вообще не верят китайской демографической статистике. В частных разговорах они уже признают, что система завысила численность населения минимум на 100 миллионов человек, и внутри идут споры, насколько велико реальное число "пропавших" миллионов. Похоже, сходятся на цифре в 300 миллионов, а некоторые даже шепотом называют 500 миллионов, причем все эти пропавшие миллионы — люди младше 45 лет. Пропавшие в смысле никогда не рождавшиеся. Они были нарисованы в статистике, обычно ради мошеннических схем.
Эта система не переживет десятилетие. Людей просто нет. Поэтому когда вы видите эту лихорадочную гонку за автоматизацией производства, знайте: в ее основе понимание, что рабочих рук у них попросту нет. И это будет работать, только пока живы глобализация и открытая торговля, а я не думаю, что они переживут даже этот год.
Дэн Феррис: Объясните мне, гуманитарию. Когда вы говорите про 300-500 миллионов, у меня в голове сразу вопрос: реальное население Китая сильно отличается от того, что мы думаем?
Питер Зейхан: Официально это от 1,2 до 1,3 миллиарда — вторая по численности страна в мире. Но после серии пересмотров мы теперь знаем: рождаемость в Китае была ниже, чем в США, как минимум с 1991 года. Это 35 лет назад. Прокрутите это вперед. У них уже начинает не хватать людей младше пяти лет, а значит, скоро начнет не хватать и людей младше сорока. Мы теперь точно знаем: население Китая было меньше, чем в Индии, как минимум последние 15 лет.
Больше всего к расхождению в данных привели два фактора. В развитой стране за жизнь человека набираются тысячи точек контакта, где государство убеждается, что вы реально существуете: осмотры новорожденных, регистрация рождения, каждая прививка, зачисление в каждую школу, водительское удостоверение и так далее — пара сотен точек еще до совершеннолетия. В Китае до 18 лет таких точек всего две, потому что до недавнего времени большинство китайцев рождались не в больницах, а значит, нет никакой записи. Первая точка контакта — комплекс прививок в шесть месяцев, но врачам платили за каждую сделанную прививку, и они завышали цифры. Вторая — зачисление в аналог детского сада, но местные власти получают государственные субсидии по числу зачисленных детей, поэтому завышали и эти цифры.
Третья точка контакта — первая уплата налогов, и вот тут важна площадь Тяньаньмэнь. Во время разгона протестующие сами разделились по классовому признаку, и режим усвоил: рабочие дают отпор — разобрали гаечными ключами движущийся танк, — а офисных служащих можно было просто расстрелять. Поэтому тридцать лет назад власти решили, что Китай станет экономикой белых воротничков — именно так и выглядит развитая успешная экономика. Под это перестроили систему образования, из-за чего возраст первой уплаты налогов сдвинулся с 18 до 21 года. Первое крупное поколение достигло 21 года в 2019-м — в том же году, когда ударил ковид, а Китай выходил из ковида позже всех остальных. Первые настоящие постковидные данные появились у них в 2024 году, и налоговые поступления упали. Это поколение попросту не родилось в достаточном количестве, и теперь уже поздно что-то менять.
Настоящая причина краха Китая
Дэн Феррис: От инвесторов я слышу про Китай два противоположных мнения. Первое — туда вообще нельзя вкладываться. Второе — в некотором смысле это более свободный рынок, чем американский, акции торгуются с большим дисконтом, и там сильна предпринимательская жилка.
Питер Зейхан: Лучший аргумент, который я могу привести: Рэй Далио еще два года назад был классическим примером второй группы, а теперь он классический пример первой. А это человек, который реально проводит время в Китае.
Дэн Феррис: Я общался с некоторыми из этих людей из Bridgewater. Один бывший сотрудник Bridgewater рассказал мне, как они встречались с чиновниками в Китае и нервничали, потому что были наслышаны о людях, которых увозят по ночам, а вкладываться в тоталитарные режимы им не по душе. И вот, максимально деликатно, они подняли эту тему в разговоре с человеком из министерства финансов, а он ответил: "О, это не мой отдел". Это кое-что мне сказало о Китае.
Питер Зейхан: А сказало вам это вот что: оно никогда и не прекращалось. Всем на американской стороне, кто считает, будто это что-то новое: нет. Это родом из СССР, и оно никогда не исчезало. Люди слышат "Китай реформировал экономику, у него полно предпринимателей и миллиардеров" — и то, и другое разом, какое-то время. Так длится, пока не кончится. Я думаю, сейчас про Китай лучше всего думать так же, как про subprime-ипотеку в 2005-2006 годах. Все понимали, что по десятку причин это не имеет смысла, но рынок рос, бурлил, и начинаешь сомневаться — может, ты ошибаешься в базовых принципах устройства экономики? Нет, мы были правы. Просто пришлось подождать пару лет.
Вот ключевая мысль. Экономических систем существует не одна: коммунизм, корпоративистский фашизм, капитализм, европейский социализм — все они по-своему балансируют спрос и предложение, труд и капитал, ради разных целей. И все они жизнеспособны. Китай идет ко дну не потому, что он тоталитарный. Китай идет ко дну потому, что у него кончаются люди, потому что у него нет военной мощи, чтобы защитить свои логистические маршруты, и потому что он зависит от потребления в другом полушарии. Эффективнее ли капитализм в долгосрочной перспективе при прочих равных? Да. Но в эту формулу входит еще тысяча факторов.
И если хотите повод для тревоги — вот он: человечество еще не изобрело ни одного "изма" — ни капитализма, ни фашизма, ничего, — который работал бы в мире, переживающем такую демографическую инверсию, как наша. В США уже 60 лет держится самая высокая рождаемость среди богатых стран. Даже если наша рождаемость никогда не восстановится, даже если мы вообще перестанем впускать иммигрантов, у нас есть как минимум полвека до того, как мы окажемся в положении Германии, Японии или теперь уже Китая. Так что капитализм в привычном нам виде поработает на нас еще довольно долго. Всем остальным придется изобретать что-то новое, а в последние несколько десятков раз, когда крупные страны меняли экономическую модель, дело всегда заканчивалось крупным конфликтом — гражданским или межгосударственным. Нам такой конфликт светит, и скоро.
Почему больше никто не хочет детей
Дэн Феррис: Почему в развитых странах больше не хотят детей? Просто слишком дорого?
Питер Зейхан: Отчасти это чистая механика. При переходе от аграрного общества к индустриальному люди переезжают с фермы в город. На ферме дети — бесплатная рабочая сила, поэтому их заводят много. В городе дети — статья расходов, поэтому их заводят меньше. Прокрутите это на 80 лет вперед — вот мы и здесь. Все настолько просто.
Лучше всего со стабилизацией и даже ростом рождаемости справляются страны с бесплатным уходом за детьми. Если заставить молодых родителей выбирать между детьми и карьерой, достаточно много из них выберут карьеру, и детей рождаться будет мало. Поэтому нужно снять с них эту нагрузку, чтобы они могли совмещать и то, и другое. Мало кто в мире это понял — в основном скандинавские страны, плюс Франция.
Африка: недоразвитая, а не неразвитая
Дэн Феррис: Африка — это то, о чем я часто задумываюсь. Мне хочется на что-то надеяться, и у меня в голове до сих пор сидит образ дикого, необузданного, неразвитого места — а значит, там кто-то еще может изобрести систему, которая не заканчивается повальной коррупцией и хаосом. Я старею, дружище. Мне нужен хоть какой-то повод порадоваться.
Питер Зейхан: У Африки две большие проблемы, и ни одну из них решить нелегко. Первая: еще в шестидесятых-семидесятых было решено сохранить границы такими, какими они остались после колониальной эпохи, а большинство этих границ не имеют смысла — они не совпадают с реальной географией. Пока это не изменится, у каждого африканского государства, особенно в Африке южнее Сахары, будут внутренние конфликты, потому что по разные стороны горного хребта живут люди с разными интересами, запертые в одной стране. А еще возникают межгосударственные конфликты, потому что один этнос может жить по обе стороны политической границы, где нет никакого физического барьера. Пока эти границы не приведены в порядок — либо через долгую изнурительную череду войн, либо через согласованный обмен территориями, — Африка по-настоящему не сможет начать строить современные государства. Именно поэтому в Африке снова и снова происходят крупные войны уже 30 лет, включая те, что идут прямо сейчас.
Вторая проблема вытекает из первой: ни одно из этих государств не может развиваться в традиционном смысле. У них нет ни стабильности, ни капитала, чтобы строить материальную инфраструктуру. Зато на старой колониальной инфраструктуре они могут экспортировать сырье, а это приносит деньги тому, кто контролирует политическую систему, и на эти деньги покупают на международном рынке товары, которые сами никогда бы не смогли произвести. Правильный термин для таких экономик уже не "неразвитые", а "недоразвитые": у них есть доступ к благам развитого мира, но нет возможности производить их на месте. Население там взрывообразно выросло за счет привозной медицины, лекарств, продовольствия и удобрений. Сломайте глобализацию, отключите этот приток — и заменить его будет нечем. Впереди довольно жуткая демографическая корректировка.
Кто выиграет следующее десятилетие
Дэн Феррис: Зайдем с другой стороны. Есть места, насчет которых вы особенно оптимистичны на ближайшие десять-двадцать лет?
Питер Зейхан: Еще пару лет назад большая часть моей работы состояла в том, чтобы готовить компании к грядущему потрясению. Окно между 2025 и 2035 годами всегда считалось моментом, когда мировая демография перевернется и старые модели перестанут работать. Важно, какая страна упрется в стену первой, и важно, что каждая из них успела сделать заранее. Поэтому большая часть моей работы смотрела далеко вперед — на страны, которые выйдут из этого окна новыми мировыми державами, с правильным набором демографии, физической инфраструктуры, географии и доступа к энергии и продовольствию. Главными победителями должны были стать США, Аргентина, Франция, Турция и Япония.
Но с 20 января прошлого года тарифы менялись 7500 раз. Сейчас в США самый враждебный бизнесу климат на моей памяти. Мир вот-вот столкнется с крупнейшим энергетическим кризисом со времен как минимум Второй мировой войны. И у нас администрация, выпотрошенная на самом верху, так что правительство в целом недееспособно. Окно сжалось и сдвинулось ближе. Мы уже входим в фазу турбулентности, а Соединенные Штаты не успеют построить промышленные мощности и энергосети, нужные для подготовки к переходу. Придется работать с тем, что есть. Как и всем остальным. Переход будет более болезненным, продлится дольше, больше стран не справится, а те, кто выйдет из него в итоге, просто потратят на это лишние десять-двадцать лет.
Дэн Феррис: Поясню для наших слушателей: речь о переходе от бесспорной глобальной гегемонии США к многополярному миру.
Питер Зейхан: Даже не к многополярному. Это просто деглобализация. Связи, на которых держалась экономика нашего мира, рвутся, а поверх этого еще и демографический переход. Оба этих процесса все равно должны были случиться в следующем десятилетии. Это не значит, что они обязаны были сломаться именно в этом году. Но вот мы здесь. И произойдет это быстро — по историческим меркам очень быстро, не больше четырех-пяти лет.
Самый враждебный бизнес-климат на моей памяти
Дэн Феррис: Враждебнее, чем при Обаме, которого тоже принято называть враждебным к бизнесу, плюс регулирование эпохи Байдена?
Питер Зейхан: Все эти нормы формально по-прежнему действуют. Трамп просто сказал компаниям их не соблюдать. И мы не назначим в аппарат никого, кто мог бы эти правила менять, потому что для этого Трампу пришлось бы находиться в одной комнате с человеком, который разбирается лучше него. Так что формально вы несете полную юридическую ответственность за сознательное нарушение закона, но применять его никто не будет. Если бы вы были компанией, что бы вы сделали? Ничего.
И вот расходы на промышленное строительство. В моем мире это сейчас единственная цифра, которая имеет значение: деньги на то, чтобы начать реальную стройку — построить то, что потом строит все остальное. Они упали почти на треть с начала прошлого года, и примерно половина из оставшегося — это дата-центры. Мы проходим через самую быструю деиндустриализацию на моей памяти ровно в тот момент, когда нам нужно удвоить промышленные мощности. В годы Байдена расходы на промышленное строительство примерно удвоились, и только около пятой части этого роста дало государство, остальное — частный бизнес, который продолжал работать даже под всем этим регулированием. Сейчас никто не знает правил. Никто не знает, какими будут тарифы завтра, потому что они менялись буквально каждый день последние 450 дней. Планировать невозможно, поэтому все, кто может отложить решение, откладывают.
Дэн Феррис: И часто в итоге дело кончается закрытием устаревшей, менее прибыльной инфраструктуры — вроде нефтеперерабатывающих заводов.
Питер Зейхан: Мы давно уже почти ничего не закрывали. Да, три завода недавно, но один из них — Бенисия (Калифорния), а это совершенно особый случай, и еще один в Техасе. В целом мощности переработки в Америке почти вдвое больше, чем 30 лет назад, просто сосредоточены на меньшем числе заводов. Новый завод построить, скорее всего, уже нельзя, и я бы сказал, что отрасль на этом поставила крест, но давайте честно: сейчас мы экспортируем пять миллионов баррелей в сутки готового топлива — не сырой нефти, а именно нефтепродуктов. Тут у нас есть все, что нужно.
Дизельный дефицит, который никто не закладывает в цену
Дэн Феррис: Недавно я слышал, как Майк Уирт из Chevron говорил о том, что запасы дизеля и авиакеросина сокращаются до уровня в 20 дней. Goldman тоже говорит про 20-дневный уровень в июле-августе. Но проблемы вроде как нет?
Питер Зейхан: Нет, проблема есть. Это вопрос химии. Разные сорта нефти годятся для разных продуктов переработки. Если сильно упростить: для средних дистиллятов — авиакеросина, керосина и дизеля — лучше всего подходят более тяжелые и менее качественные сорта. В мировом масштабе поставки этих сортов сильно пострадали, потому что немалая их часть шла как раз из Персидского залива. В США основная часть сланцевой добычи — сверхлегкая и сверхмалосернистая нефть, для этих продуктов не идеальная. Поэтому исторически мы для средних дистиллятов импортировали тяжелую нефть из Канады и Венесуэлы. Канадская нефть все еще идет, венесуэльская теперь течет тонкой струйкой. Без Персидского залива значительная часть Восточной Азии и Европы потеряла возможность производить эти продукты, да и российская нефть тоже по-прежнему ограничена в поставках.
Не ждите, что станет лучше, потому что единственный способ заставить заводы на легкой нефти выпускать больше средних дистиллятов — резко сократить выпуск чего-то другого и смириться с большими потерями при переработке. По сути, приходится выбирать, какого дефицита мы хотим. Уже отменено что-то вроде трех миллионов авиабилетов, у меня самого этим летом отменили три рейса, а маршруты по Европе и особенно по Восточной Азии исчезают именно из-за проблем с авиакеросином. Дизель, вероятно, следующий на очереди, а для США тут проблема в том, что половина внутренних грузоперевозок в тонно-километрах идет фурами.
Последнее слово Питера: партия, которая стала одним человеком
Дэн Феррис: Мой последний вопрос одинаков для всех гостей. Если бы вам нужно было оставить нашим слушателям одну главную мысль, какой бы она была?
Питер Зейхан: Тут есть предыстория. Раз в поколение или два американская политическая система проходит через момент перелома. У нас мажоритарная система с одномандатными округами — если по-простому, вы голосуете за одного человека, представляющего конкретный округ, — и это не оставляет места больше чем для двух всеохватных партий, потому что нужен всего на один голос больше, чем у соперника. В итоге получаются огромные коалиции, которые голосуют блоком. Республиканская коалиция большую часть последних двух поколений состояла из деловых кругов, фискальных консерваторов, сторонников "закона и порядка", консерваторов по вопросам национальной безопасности, социальных консерваторов и популистов. Общего у них немного, но все согласны: по вопросам, которые важны каждой из этих групп, остальным, по сути, все равно, — и поэтому они голосуют блоком.
Раз в поколение или два факторы, которые дают силу этим фракциям, меняются. Меняются технологии, меняется информационная среда, эволюционирует культура, глобализация выглядит иначе, демография выглядит иначе. За последние 30 лет бэби-бумеры прошли путь от крупнейшего в истории работающего поколения до крупнейшего в истории поколения на пенсии. Мы пережили пик холодной войны, потом пик глобализации, теперь деглобализацию, а еще — взлет соцсетей. Конечно, наша политика в итоге будет устроена по-другому.
Сейчас Трамп не просто боролся против каждого консерватора в Конгрессе — делового, силового, из лагеря "закона и порядка", фискального, — он вытеснил из партии почти всех. От Республиканской партии остался один Дональд Дж. Трамп. Это уже не партия, это человек, и этот человек даже не пытается вырастить преемников для следующего поколения. Он последний республиканец, если это слово вообще тут уместно. Консервативному движению понадобится один-два избирательных цикла, чтобы переродиться во что-то новое, и я не думаю, что это возможно, пока он жив. У демократов похожий разброд, только по другим причинам.
Так что сейчас наша привычная двухпартийная система разрушена и уже не восстановится, а в таких условиях значение имеет только один человек — и этот человек решил, что он и правда единственный, кто имеет значение. Разумной, продуманной, долгосрочной политики от Соединенных Штатов вы не увидите — не только от этой администрации, а от страны в целом, — пока все не перетасуется заново, а раньше 2030 года это не случится. Все, что могло принимать связные решения, все, что могло прокладывать новый путь, исчезло. Мы оправимся — нам уже пять раз приходилось через это проходить. Но пока что все действительно важное будет происходить на уровне штатов, местных властей или корпораций. Федеральное правительство полностью недееспособно.
Дэн Феррис: Вот это ответ. Когда вы начали про партию против человека, я думал, вы скажете "культ личности".
Питер Зейхан: Это вполне подходящий термин для того, что сейчас происходит.
